СИМФЕРОПОЛЬ, 3 мар — РИА Новости Крым, Алексей Вакуленко. В субботу в мире отмечается Всемирный день писателя. А точнее, Всемирный день мира для писателя. Эту дату в январе 1986 года учредили участники 48-го конгресса ПЕН-клуба, международного объединения писателей, возникшего в 1921 году в Лондоне.

Ко Дню писателя РИА Новости Крым рассказывает о литераторе, который в нынешнем безумном веке остается верен своему однажды выбранному творческому пути. Писатель из Евпатории, лауреат республиканского конкурса "Крымское приключение", член Союза писателей Крыма 43-летний Николай Столицын в отличие от многих коллег по цеху кроме литературной работы ничем больше не занят. Он охотно делится своими соображениями "о непонятной современности, разобщенности людей и уделе сопляков".

Такие квартиры со времен приснопамятного застоя называют академическими. В каждом помещении обязательно присутствуют книги. Точно безмолвные свидетели. А для хозяина этого жилья и судьи.

Книги везде: на полу, в шкафах и на полках в зале, на журнальном столике в спальне, на столе компьютерного монитора и массивном системном блоке в кабинете, на гладильной доске и на холодильнике в коридоре, в подвесном карманчике на внутренней стороне двери в сортир. Если присмотреться к корешкам, в основном беллетристика.

Фестиваль Книги России на Красной площади. День второй
"Декабрь у меня полностью прошел под звездой Шукшина. А в январе я читал "лейтенантскую прозу", которая никакого отношения к Шукшину не имеет вообще. При этом еще Бодлера перечитывал. А сейчас читаю Крапивина, какую-то детскую литературу, еще Юрия Бондарева, — Столицын задумывается на мгновение и тут же признается: — Недосказанность, "недовыговоренность" в произведении меня привлекает и в Бондареве, и в Крапивине, и тем более в Чехове и Пушкине, которых я люблю. Невозможность высказаться до конца! Вот это удивляет, потрясает, ну и человечность, теплота. Человек начинает высказываться, и настолько он большой, что не может себя выговорить. Как Лев Толстой не мог выговорить себя романом "Война и мир" — блестящим, огромным. А есть писатели, что написали одну книжку — и себя выговорили. Кен Кизи, например, в которого я влюбился благодаря роману "Над кукушкиным гнездом", — поясняет писатель.

Относительно просторная кухня 4-комнатной квартиры точно создана для таких бесед. Мы сидим за самым обыкновенным столом из модного для середины 1980-х кухонного гарнитура. Времени, когда он, школьник из образцово-интеллигентной советской семьи (мама — биолог и филолог, папа — инженер), страница за страницей, книга за книгой, с упоением открывал для себя увлекательные, манящие, завораживающие художественные миры. Тогда, кстати, благодаря чтению и посадил зрение. В 1991-м стал писать сам.

"Главное произведение, которое я написал, — это я сам. И я продолжаю себя писать и переписывать. Все, что я выбрасываю в Интернет, — я как будто кожу сбрасываю, это уже не я", — признается Николай. Его монолитные в стилевом отношении тексты (и стихи, и проза) действительно напоминают выброс энергии.

"Я графоман, обожаю писать, — продолжает он. — Всю свою жизнь я воспринимал окружающий мир как нечто мне чужеродое. И, пытаясь, хоть как-то его под себя подстроить, я его наполняю миражами, призраками, для того чтобы хоть как-то примириться с ним. Поэтому произвожу на свет фантомы. Я пишу жизнь. Просто в какой-то момент что-то щелкает внутри — и начинаю видеть сны наяву".

В прошлом веке Столицын несколько лет проработал сторожем на Станции юных натуралистов. Разумеется, не прекращая писать. Из-за поступления в столичный Литинститут имени Горького с работы пришлось уволиться. С тех пор, не считая единственной и, как нетрудно догадаться, безуспешной попытки заработать нелитературным трудом, Николай нигде не работал (в классическом смысле этого слова). Но в то же время продолжал отчаянно пахать изо дня в день: писать стихи, драмы, киноповести.

"Мне кажется, сейчас в искусстве смыслов не хватает, насыщения. Смысл наполняет теплотой звезды: когда мы вдруг вложили в них иной, непривычный смысл, что это не просто сгустки тепла, а глаза умерших, которые следят за нами", — считает Столицын.

В наполнении окружающего мира новыми смыслами он видит смысл своей жизни. Вспоминая о хлебе насущном, без которого никак не обойтись, признается, что живет на помощь меценатов.

"Сегодняшний писатель, настоящий, или поэт, он — всегда побирушка, голь перекатная, к сожалению, — замечает Николай и тут же добавляет: С другой стороны, Верочка Полозкова неплохо зарабатывает именно текстами, она собирает залы, она состоялась как социокультурный феномен".

На вопрос, что же ему мешало и мешает хотя бы попытаться так же состояться, Столицын признается, что не понимает современности.

"Сегодня любой писатель — это однодневка. Вот он выстрелил, потому что как-то извернулся и написал не как все те, что писали до него. Но если в нем не заложено стремление к перестраиванию себя самого, он не настолько плотен, как ныне здравствующий Юрий Бондарев, который увлекает меня описанием и мира, и войны, что его перемолола. Когда я читаю Бондарева, вопрошаю: как он мог выжить в этом?! А когда читаю Захара Прилепина, только успеваю подмечать: здесь он странную инверсию использовал, здесь у него эпитет неуместный, здесь перескочил. Он меня не захватывает настолько, чтобы я забыл, что я профессионал", — поделился писатель.

Постепенно разговор переходит в плоскость поэзии, основной, так сказать, писательской специализации Николая.

"Поэзия — удел сопляков. Как можно в 60 лет писать? О чем?! — удивляется он. — Слава Богу, что в 80-х в русскую поэзию пришло поколение рокеров: Башлачев, Кинчев, Кормильцев. Они ее обновили, потому что словесность загибалась, шестидесятники угасали. Не может человек все время писать отлично, прекрасно: у него витальность исчерпывается. Если витальность не заполняет стихи, получаются холодные строчки".

Писатели Шамиль Идиатуллин (слева), Сергей Шаргунов (в центре) и Лев Данилкин (справа) на вручении литературной премии Большая книга
Сейчас позарез нужны авторы, которые всего лишь напомнят людям, что такое человек, убежден писатель.

"Причем не один, десятка два, три, четыре, пять! — восклицает Столицын. — Чтобы люди друг к другу относились иначе, теплее. Живые люди нужны. Сегодня в литературе нет живого человека, нет человека, которому ты не просто поверил бы, а который бы вошел в твой дом со страниц книги и улыбнулся тебе, рукой тебе махнул или что-то сказал ободряющее. Сегодня люди настолько разобщены, просто фантастически! Притом что у них постоянно под рукой скайп, "Контакт", бесчисленное количество мессенджеров. Нужны книжки, что привнесут в их жизнь другого человека, который бы их понял, по плечу похлопал. В нынешней литературе нет соприкосновения душ — это громко звучит, но по-другому нельзя сказать, и все равно мы упираемся в метафизику. А сегодняшняя литература этой метафизики лишена вообще. Лучшие наши писатели хороши тем, что были рядом с человеком. И тот, как бы плохо ему ни было, открывал Гоголя и начинал смеяться. Гоголь, не работая на определенную прослойку населения, писал для человека, у него был адресат. А у нынешних писателей адресатов нет, они пишут, ориентируясь на тренды, некий соцзаказ, получаемый от издательских гигантов, которые стараются насытить книжный рынок. Складывается впечатление, что они не ориентируются на живого человека".

Неспешный вечный разговор на вечные темы, не имеющий, в сущности, начала и конца, продолжается. Не прерывая пассажа о том, какой, по его мнению, должно быть детской литературе, гостеприимный хозяин в очередной раз заваривает кофе, а затем убирает со стола и бросает в мусорное ведро пустой целлофановый пакет, в котором еще совсем недавно были свежие пряники. У ведра — толстый слой пыли. Воистину, в этой академической квартире и из такого сора, выражаясь словами великой Ахматовой, растут стихи.